# Мастер своего дела

Пэлем Гринвел Вудхауз

Когда высокородный Фредди Трипвуд бродил по садам Бландинга, его безмятежный лоб прорезала морщина. Стояло лето, сады просто сияли, но это не утешало молодого страдальца. Его не трогали флоксы, от которых лорд Эмсворт зашелся бы в экстазе. Он не замечал лобелий, словно встретил на скачках назойливых знакомых.

Страдал он от упорства тети Джорджианы. С тех пор, как он женился на дочери Доналдсона, Фредди истово рекламировал изделия его фирмы. И, приехав для этого на родину, столкнулся с леди Олсоп, казалось бы — идеальной покупательницей: хозяйка четырех китайских мопсов, двух шпицев, семи разных терьеров и одной борзой занимала важное место среди собаковладельцев. Добившись ее покровительства, он, Фредди, считался бы мастером своего дела. Тесть был бы исключительно рад. А этот тесть даже от малой радости извергал, словно гейзер, чеки на пять тысяч.

Однако ни красноречие Фредди, ни священные узы родства не поколебали до сей поры твердокаменную леди Олстер, предпочитавшую травить собак какой-то мерзостью фирмы Питерсона.

Фредди горько пофыркал. Эти звуки еще не умолкли в садах, когда он ощутил, что рядом — его кузина Гертруда.

Гертруду он любил и не вменял ей грехи ее матери. Именно к нему обратилась кузина, когда ее хотели разлучить с Тушей, и он ей помог, помог настолько, что скоро ждали свадьбу.

— Фредди, — сказала Гертруда, — можно взять твою машину?

— Конечно, — отвечал он. — Поедешь к Туше?

— Нет, — сказала она, и человек повнимательней заметил бы в ее тоне какую-то неловкость. — Мистер Уоткинс хочет посмотреть Шрусбери.

— Да? Ну, ну. А ты мамашу не видела?

— Кажется, сидит в саду, вон там.

— А! Сидит? Спасибо!

Фредди пошел туда, куда она указала, и увидел тетю. Она и впрямь сидела. У ног ее лежал эрдельтерьер, на коленях — мопс. Сама она глядела вдаль, словно, как и племянник, чем-то терзалась.

Так оно и было.

Когда заменяешь мать четырнадцати собакам, забот не избежать, но леди Олсоп мучили не бессловесные друзья, а дочь, Гертруда.

Невеста преподобного Руперта Бингэма слишком интересовалась одним из тех одаренных людей, которых леди Констанс непрестанно приглашала в замок. Был он тенором, звался Орло Уоткинсом, пел на эстраде.

Чувства леди Олсоп к будущему зятю были теперь совсем иными. Обнаружив, что он — племянник и наследник богатейшего судовладельца, она горячо его полюбила, и поселилась с Гертрудой в Бландинге, чтобы жениху и невесте было легче видеться. Но Гертруда виделась не столько с женихом, сколько с этим тенором. Они буквально не разлучались.

Всякий знает, как опасны эстрадные теноры. Гостя в замке, они сидят за роялем, глядят в глаза племянницам хозяина и голосом, похожим на газ, текущий из трубы, поют про любовь, кровь и вновь. Не успеешь оглянуться — и племянницы, отказав достойным священнослужителям, уедут с людьми, все будущее которых зависит от Британской радиовещательной корпорации. Если уж тут мать не может вздрогнуть, я и не знаю, когда ей дрожать.

Вот леди Олсоп и дрожала, и не унялась, когда мирную летнюю тишину нарушило страшное рычанье. Эрдель и мопс откликнулись вместе на появление Фредди.

Леди Олсоп задрожала сильнее, догадавшись по его виду, что он снова будет расхваливать свой корм. Однако она уже знала, что надо немедленно заговорить о чем-нибудь другом, и заговорила.

— Ты не видел Гертруду? — спросила она.

— Видел, — ответил он. — Взяла мою машину, едет в Шрусбери.

— Одна?

— С Уоткинсом.

Леди Олсоп перекосилась.

— Фредди, — застонала она, — я очень беспокоюсь!

— О чем?

— О Гертруде.

Фредди отвел эту тему рукой.

— Совершенно незачем, — сказал он. — Беспокоиться надо об этих собаках. Вот они лаяли на меня. А почему? Нервы. Просто комки нервов. А это почему? Не тот корм. Пока они едят эту мерзость без витаминов, они будут лаять, как угорелые. Мы уже говорили, что я хотел бы поставить небольшой опыт…

— А ты не мог бы намекнуть?

— Кому, им?

— Гертруде.

— Мог бы. На что?

— Она все время с Уоткинсом. Слишком часто его видит.

— Как и я. Все мы видим его слишком часто.

— Она совсем забыла Руперта!

— Руперта? — оживился Фредди. — Вот именно. У него есть собака, она ест только наш корм. Ты бы ее видела! Сверкает. Крепкая, сильная, глаза горят… Ее зовут Бутыль. Его, это кобель.

— При чем тут собака?

— Как при чем? Это суперсобака. Звезда. А все корм!

— Я не хочу говорить про этот корм!

— А я хочу Я поставлю опыт. Может быть, ты не знаешь, но мы, в Америке, сами едим наши галеты перед толпой. Показываем, что они хороши и для людей. Что там едим — смакуем! Жуем, жуем, жуем…

— Фредди!

— …и жуем, — закончил Фредди. — Как и они, собаки. Они знают свою пользу… Сейчас покажу.

Если не говорить о том, что леди Олсоп затошнило, все было бы хорошо; но Фредди переоценил свои возможности. Ему не хватило опыта. Обычно агенты фирмы начинают с обойных гвоздей, переходят на утюги и патентованные завтраки, а уж потом берутся за галеты. Фредди показалось, что он проглотил то ли кирпич, то ли опилки; и он закашлялся. Когда кашель прошел, он увидел замок, газон, цветы — но не леди Олсоп.

Однако с мастером своего дела справиться не лете, чем с галетой Доналдсона. Меньше чем через час, в Матчингеме, служанка сообщила пастору, что к нему пришли.

— Здравствуй, Туша, — сказал Фредди. — Нельзя одолжить твою собаку?

Наклонившись к коврику, он почесал собаку, и та помахала хвостом. Собака была хорошая, хотя и неведомой породы. Мать ее славилась своими чарами, определить отца не смогло бы ни одно генеалогическое общество.

— А, Фредди! — сказал преподобный Руперт. Сказал он это рассеянно и невесело. Ничего не поделаешь, и его терзала тяжкая забота. Вот в каком мире мы живем. Если бы у девушек была совесть, терзались бы не три наших героя, а все четыре.

— Вон стул, — сказал пастор.

— Спасибо, я лучше лягу, — сказал Фредди и лег на диван. — Ноги устали, столько идти…

— А что с машиной?

— Гертруда взяла. Повезла Уоткинса в Шрусбери. Преподобный Руперт Бингэм сидел неподвижно. Его широкое красное лицо как-то затуманилось, огромное тело поникло. Печаль его была столь очевидна, что Фредди спросил:

— Что случилось?

Рукой, похожей на окорок, пастырь протянул ему листок, исписанный неровными строчками.

— На, читай.

— От Гертруды?

— Да. Пришло сегодня утром. Ты прочитай! Фредди прочитал.

— По-моему, — сказал он, — это отставка.

— Да, видимо, — согласился Бингэм.

— Оно длинное, — объяснил Фредди, — и бестолковое. Всякие эти «Уверены ли мы?», «Знаем ли мы себя?», или там «друг друга». Но, скорее всего, отставка.

— Ничего не понимаю. Фредди сел на диване.

— А я понимаю, — сказал он. — Тетя Джорджиана боялась не зря. Эта гадюка Уоткинс увел у тебя невесту.

— Ты думаешь, она влюбилась в Уоткинса?

— Думаю. И вот почему: он поет. Певец. Девицы это любят. Знаешь, блеск…

— Не замечал никакого блеска. По-моему, этот Уоткинс похож на водоросль.

— Очень может быть, но он свое дело знает. Такие самые голоса действуют на девиц, как мята на кошку Преподобный Руперт тяжело вздохнул и сказал:

— Понятно…

— Все дело в том, — продолжал Фредди, — что он романтичный, а ты нет. Хороший — да. Надежный — да. Но не романтичный.

— Значит, ничего сделать нельзя? Фредди подумал.

— А ты не можешь предстать в романтическом свете?

— Это как?

— Ну, останови коня.

— Где я его возьму?

— М-да… — сказал Фредди. — И то правда. Где взять коня? Они помолчали.

— Ладно, — сказал, наконец, Фредди. — Пока что я возьму собаку.

— Зачем она тебе?

— Покажу. Тетя увидит, какие бывают собаки, когда едят наш корм. Беда с этой тетей! Ничем ее не проймешь. А вот на него она клюнет, он такой здоровый… В общем, попробую. Значит, я его беру?

— Бери.

— Спасибо, Туша. Ты сегодня зайдешь?

— Может быть… — печально ответил Бингэм.


Узнав, что ее впечатлительная дочь катается с эстрадным тенором, леди Олсоп совсем загрустила. Когда Фредди начал тяжкий обратный путь, она сидела в отчаянии на террасе. Эрдель ушел по своим делам, китайский мопс с ней остался. Его отрешенности она завидовала.

Только одно хоть как-то смягчало ее отчаяние — племянник исчез. Все мучители были тут — и комары, и мухи, — но не Фредерик. Кого не было, того не было.

Но бедная женщина лишилась и этого утешения. Из-за кустов, слегка хромая, вышел ее племянник и направился к ней. За ним шло что-то вроде собаки.

— Да, Фредди? — покорившись судьбе, сказала леди Олсоп.

Мопс открыл один глаз, подумал, не залаять ли, и решил что слишком жарко.

— Это Бутыль, — сказал Фредди.

— Что?

— Бутыль. Собака. Посмотри, какие мускулы!

— В жизни не видела такой дворняги.

— Душа важнее знатного родства, — сообщил Фредди. — Да, породы нет, но ты посмотри на фигуру. Ест только наш корм. Пойдем в конюшню, увидишь, как она гоняет мышей. Тогда поймешь!

Он говорил бы и дальше, но пес Бутыль, обнюхав за это время деревья и повалявшись на траве, вернулся к людям и увидел, что на коленях у незнакомки лежит непонятное существо, по-видимому — живое. Он подошел поближе и понюхал.

К его величайшему удивлению, существо подскочило и спрыгнуло на землю.

Бутыль не раздумывал ни мгновения. Он любил подраться с равными, но не с такими же! Обежав трижды вокруг лужайки, он попытался влезть на дерево, не смог, поджал свой длинный хвост — и убежал со сцены.

Фредди очень удивился, не говоря уже о печали. Леди Олсоп не скрыла своего мнения, и ее презрительные смешки нелегко было вынести.

— Я очень рада, — говорила она, — что моя Сьюзен не мышь. От мыши твоя дворняга просто умерла бы.

— Бутыль, — сдержанно сказал Фредди, — особенно хорош с мышами. По чести, ты просто должна пойти в конюшню, дать ему шанс.

— Спасибо, я видела все, что надо.

— Не хочешь посмотреть его в деле?

— Нет, не хочу.

— Тогда, — мрачно сказал Фредди, — говорить не о чем. Отведу его в Матчингем.

— Почему?

— Он там живет.

— Это собака Руперта?

— Конечно.

— Значит, ты видел Руперта?

— Естественно.

— Ты его предупредил?

— Это не нужно. Гертруда ему написала.

— Быть не может!

— Может. «Знаем ли мы», и так далее. На мой взгляд, отставка. А что до Бутыля, ты учти, что он мопсов не видел. Мыши — вот его стезя!

— Господи, что ты порешь? Подумай о Гертруде. Надо ее как-то спасти.

— Могу с ней поговорить, но ничего не выйдет. Что поделаешь, тенор! Ну, я пошел. Прошу прощения…

Из ближних кустов высовывалась честная морда. Бутыль хотел убедиться, что прозвучал отбой.


Поговорить с Гертрудой удалось только тогда, когда пили коктейль перед обедом. Настоящий торговец, мастер своего дела, не сдается. Причесываясь, Фредди понял, как убедить тетю, и, спустившись в столовую, вспомнил о своей миссии. Гертруда сидела у рояля, наигрывая что-то мечтательное.

— Надо нам поговорить, — сказал Фредди. — Что за ерунда у вас с Тушей?

Гертруда покраснела.

— Ты видел Руперта?

— Я у него был.

— О?

— Он страдает.

— О!

— Да, страдает, — подтвердил Фредди. — И как тут не страдать, когда твоя невеста разъезжает с певцами? Что ты в нем нашла? Чем он берет? Не галстуками, они у него жуткие. Как и весь вид. Костюмы какие-то… готовые, что ли… Мало того — баки! Да, короткие, но есть. Ну можно ли предпочесть такому человеку, как Туша, этого хлыща?

Гертруда взяла несколько аккордов.

— Я не собираюсь это обсуждать, — сказала она. — Не твое дело.

— Нет, прости! — сказал Фредди. — Извини! Кто вам все устроил? Если бы не я, вы бы вовек не обручились. Значит, я вроде ангела-хранителя, и дело — мое. Конечно, — прибавил он, — я тебя понимаю. Этот тип тебя охмурил, и тебе кажется, что Туша — какой-то пресный. Но, посуди сама, старушка…

— Я не старушка.

— Посуди сама, идиотка! Туша — прекраснейший человек. падежный. А такие, как твой Уоткинс… Ничего, когда будет поздно, прибежишь ко мне! «Ах, почему я не подумала?» А я отвечу: «Кретинка…»

— Продавай ты лучше свой корм, — сказала Гертруда. Фредди сурово на нее посмотрел.

— Это наследственное, — сказал он. — От матери. Как и она, ты не способна понять, где правда. Корм? Ха-ха! Уж я его продавал. И что же? Ничего. Ну, подождем до вечера!

— А сейчас что, не вечер?

— Более позднего. Увидишь интересный опыт.

— Опыт?

— Еще какой!

— Что это значит?

— Это значит «хороший».


После обеда в Бландингском замке вроде бы царил мир. Заглянув в янтарную комнату, ненаблюдательный человек решил бы, что все в порядке. Лорд Эмсворт читал в углу книгу о свиньях. Сестра его, леди Констанс Кибл, что-то шила. Племянница, Гертруда, смотрела на Орло Уоткинса. А этот самый Уоткинс, глядя в потолок, пел эстрадным тенором о каких-то розах.

Фредди тут не было. Казалось бы, одного этого достаточно, чтобы его отец счел вечер удачным. Но загляните глубже! Леди Олсоп, глядя на дочь, просто терзалась. Гертруда тоже терзалась после разговора с Фредди. Терзалась и леди Констанс, которой сестра с родственной прямотой сказала недавно, кто именно позволяет эстрадным тенорам разгуливать по замкам. Лорд Эмсворт испытывал то, что испытает всякий, когда хочет читать о свиньях, а ему поют о розах.

Только Орло Уоткинс был счастлив. Но приближался и его час — когда он распелся вконец, за дверью кто-то залаял. Он не любил собак; а теноры еще и не любят, чтобы с ними соревновались.

Дверь открылась, появился Фредди с маленьким мешочком. За ним шел Бутыль. Лицо у Фредди было именно такое, какое бывает у людей, поставивших на карту все. Примерно так выглядели гвардейцы при Ватерлоо.

— Тетя Джорджиана, — сказал он, показывая мешочек, на который кидался Бутыль, — ты отказалась пойти в конюшню, и я принес мышей сюда.

Лорд Эмсворт поднял глаза от книги.

— А, Фредерик! — сказал он. — Уведи эту собаку.

Леди Констанс оторвалась от шитья.

— Фредерик, — сказала она, — раз уж пришел, садись. Только выгони собаку.

Леди Олсоп, оторвавшись от Гертруды, выразила совсем уж мало радости.

— Фредди, как ты мне надоел! Убери собаку. Фредди презрел их всех.

— Здесь, — сказал он тете Джорджиане, — несколько простых мышей. Если ты выйдешь на террасу, я их с удовольствием выпущу. Тогда ты убедишься.

Эти слова встретили по-разному. Леди Олсоп завизжала. Леди Констанс потянулась к звонку. Лорд Эмсворт фыркнул. Орло Уоткинс побледнел и спрятался за Гертруду. Гертруда поджала губы. Она выросла в деревне, мышей любила, и такое поведение ей не понравилось.

Открылась дверь, вошел Бидж. Он собирался забрать кофейные чашки, но оказалось, что есть и другое дело.

— Бидж! — вскричала леди Констанс. — Заберите этих мышей!

— Мышей, миледи?

— Они в мешочке! У мистера Фредерика!

Если Бидж и удивился, что младший сын его лорда носит мышей в мешочках, он этого не выказал. Прошептав: «Простите», он взял мешочек и направился к выходу.

Фредди сел в кресло и мрачно сидел, подперев лицо ладонями. Пылким и молодым людям нелегко, когда мешают их делу.

Лорд Эмсворт вернулся к своей книге, леди Констанс — к шитью, леди Олсоп — к мыслям. Орло Уоткинс объяснял Гертруде свое поведение.

— Я ненавижу мышей, — говорил он. — Просто не выношу.

— Да? — сказала Гертруда.

— Конечно, я их не боюсь, но они мне неприятны.

— Да-а?

Взгляд у нее был странный. О чем она думала? Не о том ли вечере, когда, увидев в темноте летучую мышь, она нашла надежную защиту у Руперта Бингэма? Быть может, она увидала очами души, как он — бесстрашный, преданный, верный — отгоняет опасную тварь широкополой шляпой?

Видимо, да, ибо она спросила:

— А летучих?

— Простите?

— Мышей.

— Летучих мышей?

— Боитесь?

— Я их не люблю, — признался Орло Уоткинс, сел к роялю и запел о волшебстве июньской красоты, когда благоухают все цветы.

Из тех, кто находился в янтарной комнате, только одно созданье не знало, что ему делать. Бутыль соображал туго и заметил не сразу, что мешочка уже нет. Когда Бидж забирал мышей у Фредди, он был занят, нюхал ножку кресла. Только когда закрылась дверь, он осознал свою утрату — но поздно. Лай — не лай. дерево не проймешь. Он стал скрестись, а потом уселся так же мрачно, как его временный хозяин.

— Заберите эту собаку! — жалобно вскричал граф. Фредди встал.

— Это собака Руперта, — сказал он. — Руперт придет и разберется.

Гертруда вздрогнула.

— Придет?

— Вроде бы да, — ответил Фредди. Ему надоели родственники. Он решил съездить на станцию, посмотреть какой-нибудь фильм, выпить пива, а там уж вернуться и заснуть.

Гертруда растерялась. Она не думала, что отвергнутый жених придет так скоро.

— Не знала, что он придет… — проговорила она.

— Придет, придет, — радостно заверила ее леди Олсоп.

— Пода-а-рен судь-бой — а-а-а, а-а-а, и-и-и-ю-унь с тообой! — пел Орло Уоткинс. — Про-ойду-ут го-о-да, но навсе-е-гда-а-а…

Взглянув на него, Гертруда поняла, что лучше бы он не пел, мешает думать.

Бутыль исследовал янтарную комнату. Собаки мудры, они легко забывают, не тратя время на все эти «если бы…». Примирившись с обстоятельствами, бессловесный друг шнырял туда и сюда. Увидев лорда Эмсворта, он захотел его понюхать, но передумал и пошел к окну. За окном, в кустах, что-то шуршало, это было интересно, и все же он решил сперва подышать леди Констанс на ногу.

Когда он направлялся к хозяйке замка, эрдель ее сестры, закопавший в кустах хорошую кость, вошел (окно было до пола), чтобы вернуться к светским обязанностям. Увидев дворнягу, он остановился.

Они двинулись по кругу, медленно, словно омары. Ноздри у них дрожали, глаза — вращались, и остальные услышали тихий, странный звук, словно где-то вдалеке храпит очень старый человек с больным горлом.

Звук резко взмыл ввысь. Собаки начали битву.

Леди Олсоп ошибалась, недооценив дворнягу. Одно дело — мопс, да еще девица, совсем другое — настоящий, отборный пес. Боевые качества Бутыля славились по всей округе, преподобный Руперт им гордился.

Сейчас к тому же на его стороне было право. Да, приняли его холодновато, но все же он решил, что работает именно в этой комнате и должен защищать этих людей.

Хорошим борцом был и эрдель. Он славился в Гайд-парке. Силу его испытали псы из Бейзуотера, из Кенсингтона, что там — из Бромтона. Бутыль напомнил ему собаку с Понт-стрит, с которой они неплохо сражались у пруда; и он охотно начал бой.

Реакция на собачью драку в гостиной бывает разная, смотря какой человек. Леди Олсоп, от долгого общения с собаками как бы причисленная к ним, спокойно глядела на них сквозь лорнет в черепаховой оправе, удивляясь тому, что Бутыль явственно сильнее. Особенно нравилось ей, как он действует задними лапами. Видимо, в корме Доналдсона все-таки что-то есть…

Остальным зрителям такое спокойствие не давалось. Собаки почему-то были сразу во всех местах, приходилось уворачиваться. Леди Констанс, прижавшись к стене, неудачно бросила подушку. Лорд Эмсворт, сидя в углу, жалел, что пропали очки, без которых он никуда не годится.

А что же Гертруда? Она смотрела на Уоткинса, который с неожиданным здравомыслием взобрался на старинный шкаф, где стоял фарфор. Ступни его были вровень с ее глазами.

И в тот самый миг, когда она заглянула в свою душу, открылась дверь.

— Мистер Бингэм, — сказал Бидж.

Такие крупные люди, как преподобный Руперт, тоже соображают без особой прыти. Но и полный дурак, войдя в янтарную комнату, понял бы, что идет собачий бой. Бингэм это понял — и действовал быстро.

Много есть способов разнять собак. Одни льют воду, другие кидают им в глаза перец. Можно сунуть горящую спичку к тому из носов, который ближе. Туше было не до этих тонкостей. Сколько он себя помнил, точнее — с тех пор, как он стал пастырем, половину времени он отрывал свою собаку от собак принадлежавших прихожанам. Опыт — хороший учитель. Одной огромной рукой Туша схватил за шкирку эрделя, другой — дворнягу, и дернул. Раздался чмокающий звук.

— Руперт! — вскричала Гертруда.

Глядя на него, она вспомнила древних героев. И впрямь, он был величествен и прекрасен, когда стоял перед нею, а в каждой его руке крутилась собака. Он походил на изваяние Добра, побеждающего Зло. Конечно, вы давно читали эту книгу, но если забыли не все, то он напомнил бы вам что-то такое из «Пути паломника».

Во всяком случае, Гертруде он это напомнил, и она очнулась от греховного сна. Она понять не могла, как едва не променяла благородного рыцаря на жалкое созданье, которое способно стать разве что альпинистом.

— Руперт! — вскричала она.

Пастырь по имени Туша уже закончил свой подвиг. Свою собаку он вышвырнул в сад и закрыл за нею дверь. Чужую опустил на ковер, где она и сидела, зализывая раны. Сам он вытирал носовым платком багровый лоб.

— О, Руперт! — вскричала невеста, кидаясь в его объятия. Пастыри слов не тратят. Он ничего не сказал. Не сказал и тенор. Вероятно, он видел со шкафа, что в глазах Гертруды — именно тот блеск, который велит слезть вниз, выйти из комнаты и уложить вещи, сообщив, что тебя срочно вызывают в Лондон. Во всяком случае, он исчез.

Когда младший сын графа поздно ночью вернулся в отцовский замок и стал раздеваться, он услышал несмелый стук.

То была тетя Джорджиана. Лицо ее светилось, как светится оно у матерей, чья дочь выходит замуж за достойнейшего священнослужителя, дядя которого очень богат и холост.

— Фредди, — сказала она, — ты все время говоришь про этот ваш корм…

— Доналдсон, «Собачья радость», — сказал Фредди. — Маленький пакет — пенни, большой — полкроны. Гарантия — в каждом пакете. Содержит…

— Возьму для начала тонны две, — сказала леди Олсоп.